Воспоминания уроженца станицы Динской, действительного статского советника Степана Мефодьевича Мащенко (1859-1951гг.)
Часть 23
Продолжаю о моей гимназической жизни:
Итак — начались вечерние занятия. После перемены обыкновенно в пансион приходил инспектор классов Костылев.
Мы очень его боялись; он был для нас настоящею грозою. Не проходило дня, чтобы он не выпорол кого-нибудь розгами; порол не только за крупные проступки, но и за пустяки: за плохую отметку, за курение и пр. Он преподавал в младших классах русский язык и, как преподаватель, он был сатрап. Дошло до того, что два ученика, второклассника, оба приходящие, подстерегли его на бульваре, стреляли в него из револьвера, причем легко ранили.
Мы, учащиеся, не знали, каковы были последствия этого происшествия, дошло ли это до начальства или дело замяли домашним образом; но зверь-инспектор после этого совсем переменился к лучшему.
Впоследствии, когда гимназия была уже в Екатеринодаре, это был милейший человек. Когда у него собирались гости, он приглашал и нескольких гимназистов из товарищей его старшего сына. Я, как его одноклассник, всегда был в числе приглашенных. Тогда я уже был в старших классах. Нас, наравне с прочими гостями, угощали чаем, лакомствами, за ужином даже предлагали спиртные напитки, но мы, разумеется, скромничали и отказывались пить.
Вечеринки устраивали и другие учителя, и тоже приглашали некоторых гимназистов старших классов.
Несчастная судьба постигла этого человека, бывшего нашего инспектора. Он был женат на грузинке — очень красивой женщине и имел двух сыновей и дочь. Жена была чахоточная и умерла еще в Ейске. Я помню, как мы ее хоронили. Дочь болела костным туберкулезом и умерла тоже еще в Ейске. Младший сын, Миша, умер уже в Екатеринодаре, будучи в 7-м или 8-м классе (я тогда был уже в университете). Старший сын, Володька, окончил гимназию вместе со мною и вместе с нами — кубанцами, поступил в Московский университет.
Там он науками не занимался, а только кутил, в конце концов, спился, переехал в какой-то провинциальный университет, где будто бы легче учиться. Я потерял его из виду, а потом слышал, что и он умер. Сам инспектор Костылев был переведен на должность директора, кажется, в Ставрополь.
Но, продолжаю о вечерних занятиях в пансионе.
Когда появлялся инспектор Костылев, то с соседом не поразговариваешь! Наступала в пансионе полнейшая тишина. У тех несчастных, которых инспектор заставал стоящими у стенки за шалости или разговоры на занятиях. Душа у них уходила в пятки от страха. Нередко от «стенки» шалун отправлялся в буфетную комнату, где, при помощи буфетчика Антона, инспектор наказывал его розгами. Раз или два случалось, что и меня инспектор заставал у «стенки», но, к счастью, все обходилось благополучно — только обругает болваном или дураком и пообещает другой раз выпороть.
Я этого очень боялся, но, ни разу порот не был.
После вечернего чаю, как я, кажется, уже говорил, было, до молитвы, свободное время. Летом, пока было светло, играли во дворе, а зимою в зале. В пансионе кто читал, кто доучивал уроки, а большинство нас — малышей, играли внизу, одни в альчики, другие гоняли волчка (дзыгу); многие укладывались на скамейках у обеденных столов и засыпали. Вечера длинные, безделие, скука...
Первое время пребывания моего в гимназии особых воспитателей не было, а дежурили по пансиону учителя, не все, а 6 человек, из которых каждый имел свой день в неделе. По воскресениям они дежурили по очереди. Вскоре были учреждены две должности воспитателей, которые и дежурили, вместо учителей, меняясь через день.
Хотя и назывались они воспитателями, но никаких воспитательских функций не несли, а были, просто, надзирателями: не допускали резких шалостей, прекращали драки, разбирали жалобы и т.п.
Хотя мы воспитывались в благородном пансионе, где были только офицерские дети, но никакого воспитания мы не знали и не ощущали.
Воспитывались мы сами по себе. Должно быть по наследственности, у нас соблюдались традиции Запорожской Сечи. Очень было развито товарищество; мы жестоко преследовали доносчиков, не любили неженок, маменькиных сынков и плакс, издевались над «франтами», уклонялись от уроков танцев. Бывало, когда на праздниках требовались на детские вечера вне гимназии танцующие гимназисты, то начальство с трудом набирало несколько человек.
За научными нашими занятиями тоже никто не следил, и никакого наблюдения со стороны воспитателей не было.
Да оно и естественно: наши воспитатели были без высшего образования, они чувствовали свою несостоятельность, а потому и не брали на себя заботы следить за нашими учебными занятиями. Вообще, в наше время не было системы репетирования старшими младших. Как знаешь, так и учись! Даже не было в обычае обращаться за помощью к товарищам-одноклассникам. Если изредка и спрашивали дать списать задачу или перевод, то давалось неохотно и без всяких пояснений. Чаще всего только спрашивали друг у друга: «Что на завтра задано?»
Приведу пример как в то время не было постороннего вмешательства в учебные занятия, и каждому предоставлялось учиться, как он хочет. Мы со старшим братом Дмитрием находились в пансионе два года: я в подготовительном и приготовительном классах, а он в 7-м и 8-м. Я не помню, чтобы он когда-нибудь поинтересовался моими занятиями; это было в порядке вещей, я и не думал, чтобы он интересовался этим; это просто не было принято. Теперь это кажется странным...
Постепенно я втягивался в жизнь пансиона Кубанской Войсковой гимназии. Меня не обижали, с товарищами я не ссорился, меня все считали хорошим товарищем. Были среди нас и не симпатичные субъекты, но большинство были «теплые ребята»; со многими я был даже в приятельских отношениях. Особенно близко я сошелся с братьями Зубовыми Иваном и Дмитрием; с Володей Рашпилем я тоже был в хороших отношениях, хотя он был и старше меня на 2 года.
Продолжение следует…
